Бедняжка! Дима после этого письма, едва увидев меня, впадал в отчаяние. Я вселяла в него ужас. Мне даже стало жаль его. Он всячески старался избегать встреч со мной. Мне было смешно наблюдать, как он мечется по коридору, заметив, что я стою на его пути. Мой бессовестный ангел казался мне мышонком, загнанным в угол, а я – злой голодной кошкой.
Наконец, я устала мучить нас обоих и решила больше не трогать Диму. Тем более я гадала на Библии, и, знаешь, что она мне сказала?

«И любить его всем сердцем и всем умом, и всею душою, и всею крепостью, и любить ближнего, как самого себя, есть больше всех всесожжений и жертв». А потом: « Ты хорошо поступишь, если отпустишь их, как должно ради Бога».

Сначала я не хотела верить глазам своим, не хотела думать об этом. Но… потом поняла, что Книга права. И мне пришлось смириться. Я перестала преследовать Диму, даже сама обходила его стороной. Все, что я могла позволить себе, - лишь издалека смотреть на этого красавца.

С тех пор прошло года полтора. Мы оба получили дипломы, и уже полгода я не видела Диму.

Он, конечно, согласился. Он пожал мою руку своей большой и теплой ладонью и обещал быть мне другом. Но что мне его просто дружба? Он был таким неразговорчивым тогда, когда мы учились. Самое большее, чего я могла добиться от Димы, - это слово «привет» при встрече. Мне этого слишком мало!

Мне нужны были его глаза, его руки, его губы… Все, что мне оставалось, - плакать. Рыдать до изнеможения, до истерики.

А потом… я попала в больницу. Для сумасшедших. Месяца два меня кормили таблетками и мучили капельницами. А в марте, когда я снова его увидела, он даже не поздоровался со мной. Он просто сделал вид, что не заметил меня. И на что я надеялась?
Понимаешь, он согласился быть мне другом только для отвода глаз, чтобы я отвязалась от него. И мне стало так обидно!

Я хотела забыть его, но не могла. Пока я его не видела, думала: «И что я в нем нашла? Малохольный какой-то. Кажется, я и не люблю его вовсе». Но стоило мне хоть издали заметить Диму, как меня бросало в озноб. Я переставала контролировать себя. Просто сходила с ума! Мне хотелось подбежать к нему и обнять крепко-крепко, а иногда просто поколотить. Но ноги не слушались меня, руки дрожали, как у алкоголички, и почему-то мне хотелось выть.

Мне было несказанно хорошо среди подруг, таких красивых, шелковистых, розовощеких! Я росла вместе с ними, радовалась солнышку и его поцелуям, радовалась сладким слезинкам дождя и пению птиц.

Потом я выросла, и мне сделали больно. Кто-то пришел, ударил чем-то острым по моему стебельку и навсегда разлучил меня с моими подругами. Меня завернули в шелестящую бумагу цвета неба и блестящую, словно наш пруд в солнечную погоду, и отдали какому-то человеку. Я думала, что мы с ним родственники, хотя, конечно, дальние. Он очень походил на меня и моих подруг.

Такой же высокий и худой, как наши стебельки, а его лепестки, которые у людей называются волосами, такие же пышные и шелковистые, как и наши, только очень темные. В глазах его блестели капельки дождя, а на лице сияли поцелуи солнышка.

Он держал меня бережно и нежно, он прикасался губами к моим лепесткам, а потом отдал меня красивой веселой девушке с глазами цвета земли на моей клумбе и такой же розовощекой, как мои подруги. Она сняла с меня блестящую бумагу и вскрикнула:

- Ой! Дима, я укололась! Ну ничего, это шипы. Она такая красивая! Пойду поставлю в вазу… Смотри – лепесток кровью запачкался.